Е. В. Дорджиева. Центральная власть и калмыцкая элита в XVIII — начале XX в.

Е. В. ДОРДЖИЕВА

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ И КАЛМЫЦКАЯ ЭЛИТА В XVIII — НАЧАЛЕ XX в.

ДОРДЖИЕВА Елена Валерьевна, докторант кафедры истории России Московского государственного педагогического университета.

Возросший интерес к истории Российской империи закономерно активизировал внимание к ее региональному измерению, которое дает возможность изучить разнообразие сообществ, оказавшихся частью имперской системы, и их эволюцию. Исследование изменений, происходящих с «покоренными народами» в имперском пространстве, как правило связано с проблемой взаимоотношений центральной власти и региональных элит. В этом несомненный интерес представляет проблема взаимоотношений власти и региональной элиты в XVIII — начале XX в. как отношение личности к власти в ходе трансформации традиционного общества в пространстве Российской империи.

Интерес к традиционной калмыцкой элите неслучаен. Одной из характеристик исторического пути развития региона является патернализм в отношениях, сложившихся между властью и народом. Трехкратная победа К. Н. Илюмжинова на президентских выборах в Республике Калмыкия и новое назначение его губернатором позволили журналистам сформулировать тезис о возрождении ханской власти в Калмыкии, а политологам — вступить в рассуждения об идеологии регионализма калмыцкого лидера. Вместе с тем отсутствие каузальных объяснений феноменов политической культуры современной региональной элиты актуализирует исследование истории калмыцкой элиты, ее взаимоотношений с центральной властью в предшествующие эпохи.

В процессе изменения установок нойонов к власти, структуры их политических ценностей под влиянием взаимоотношений имперской власти и традиционной элиты калмыков в XVIII — начале XX в. выделяются несколько этапов. Основными событиями начального этапа (1630—1724 гг.) являлись освоение нойонами территории Нижнего Поволжья, борьба торгоутских1 лидеров Дайчина (1644—1661 гг.), Мончака (1661—1669 гг.), Аюки (1669—1724 гг.) за централизацию и оформление Калмыцкого ханства. Этот период характеризовался знакомством традиционной элиты калмыков с новыми политическими ценностями Российского государства. Образ верховной власти в сознании нойонов олицетворяет царь, местной — хан, религиозной — Далай-лама. Поведенческий аспект отношения нойонов к верховной власти заключался в военной службе по охране границ государства.

На втором этапе (1724—1771 гг.) центральная власть взяла на себя инициативу назначения и смещения калмыцких ханов. В политической жизни главными событиями стали осуществленная в 1762 г. реформа Зарго (существовавшего при ханах судебно-административного органа) и исход большей части калмыков из России в Китай в 1771 г. Начинается усвоение политических ценностей империи молодым поколением калмыцких нойонов, вступивших в процесс первичной политической социализации. Представители традиционной элиты более зрелого возраста труднее прошли ресоциализацию. Эта группа нойонов усвоила политические нормы империи в той степени, в которой она следовала за властью в соответствии с закономерностями «авторитарного подчинения». Дальнейшее усвоение политических ценностей государства осложнилось изменением в 60-х гг. XVIII в. политики правительства в отношении традиционной калмыцкой элиты. В ответ на ограничение ханской власти, вмешательство российских чиновников во внутренние дела калмыков нарастает критичность нойонов в отношении власти, их разочарование в политике правительства, рост политического отчуждения. Поиск «идеальной» власти в сознании нойонов совпал с реальным намерением покинуть пределы империи и откочевать в Джунгарию, на родину предков.

Главным политическим содержанием третьего этапа (1771—1892 гг.) стало создание системы попечительства в Калмыкии. Назначение Павлом I наместником возрожденного ханства Чучея Тундутова (1800—1803 гг.) было негативно встречено традиционной элитой. С ликвидацией Калмыцкого ханства и оформлением системы попечительства в сознании нойонов сформировался новый образ местной власти, изменилась его субъектность. Местную власть персонифицировали главный и улусный попечители, чиновники Управления калмыцким народом. Верховная власть наряду с императором ассоциировалась с законом. В процессе усвоения политических ценностей империи периода модернизации лучше усваивались те ценности, которые были ближе приспособлены к национальной политической культуре, к примеру, законопослушание. В поведенческом аспекте отношения к власти преобладала готовность нойонов поддерживать императора.

На четвертом этапе (1892—1917 гг.) происходит трансформация традиционной калмыцкой элиты. Под влиянием революционной волны в империи возрастает политическая зрелость обуржуазившихся представителей калмыцкой элиты, их способность оценивать происходящие в политике процессы. В ответ на действия имперской власти, которая выводит региональную элиту за пределы политики (лишение прав представительства в Государственной думе), наблюдается повышение ее политической активности (движение за перевод калмыков в казачество, за создание национального правительства в степи). Поведенческий аспект проявляется в готовности традиционной элиты поддерживать власть (военная служба, материальная помощь армии в годы первой мировой войны, поддержка тезиса «Война до победного конца»), принимать участие в различных формах политической деятельности (представительство в Государственной думе, местных органах власти).

На восприятие нойонами власти, отношение их к политическим реалиям, их оценку политических процессов оказывала влияние традиционная система ценностей. Это подтверждает анализ образов власти. Сравним оценку образов реальной и идеальной власти в письмах нойонов. Под образом «идеальной» власти выступает верховная власть второй половины XVII в. Этот образ страдает тем, что многие проблемы прошлых лет выступают менее значимыми, чем трудности текущего дня, а достоинства — в приукрашенном виде. Эпистолярные материалы свидетельствуют, что нойоны были склонны позитивно оценивать прежнюю власть, основываясь на воспоминаниях о бытовом процветании. Так, наместник ханства Убаши (1761—1771 гг.) в 1765 г. жаловался астраханскому губернатору Н. А. Бекетову, что «выше Саратова в Луговой стороне по Иргизу и другим рекам начались новые поселения от русских людей, от которых чинятся калмыкам крайние обиды: захватывают без всякой причины скот их и самих людей… Между тем эти места с самого начала прихода калмыцкого народа с Россию никогда заселяемы не были, и всегда тамо кочевали калмыки без всякого препятствия и притеснения»2. Оценивая реальную власть, нойоны констатировали вмешательство колониальных чиновников во внутренние дела калмыков, ослабление ханской власти. Так, наместник Дондук-Даши (1741—1761 гг.), тяготясь собственным бессилием, замечал в письме к астраханскому губернатору Д. Ф. Еропкину: «…хотя я над своими и командир, однако ж без вашего позволения ничего сделать не могу»3.

Традиционная элита выражала свое недовольство по поводу христианизации подвластного населения, которая являлась одним из важных направлений правительственной политики в XVIII в. Владелица Солома в письме к императрице Анне Иоанновне в 1732 г. замечала: «Улуса моего крестятся люди, которые не ради любления веры вашей, но чтоб им не давать мне дани надлежащей, бегают и крестятся. А иные воры пожелают воровать и, чтоб им быть свободным от моего штрафа убежа, крестятся, и по крещении ниже в вашей, ниже в нашей вере пребывают, токмо между тем воруют и жилищу нашему чинят повреждение». Она волновалась: «И тако бегая от податей и для воровства крестя улус мой весь разойдется, и мне от кого будет подати збирая кормиться? Улусу не будет, и как уже владельцем жить не имеется способу»4.

Накануне исхода в Китай традиционная элита выражала недовольство политикой правительства и прежде всего военных ведомств по отношению к калмыкам. Не только знать, но и простолюдины жаловались, что они «берутся в государеву службу большим числом, пришли в изнурение и крайнее разорение»5. Примечательно, что 4 января 1771 г. наместник Убаши, призывая калмыков к исходу из России, объявил о намерении императрицы Екатерины II перевести «для написания в солдаты десять тысяч человек»6, чем вызвал массовое недовольство.

Представления об «идеальной» власти являлись важной характеристикой политических ценностей калмыцкой элиты. Ее атрибуты сформировались в сознании нойонов, с одной стороны, под влиянием традиций калмыцкого общества, с другой — источники, создающие идеальные представления, имеющие психологическое происхождение. Они были связаны с базовыми потребностями. Потребность в безопасности, присущая нойонам, повлияла на формирование у «идеальной» власти такого свойства, как способность защитить их. В 60-х гг. XVIII в. под воздействием насущных потребностей (стремления сохранить автономию ханства, территорию кочевий, традиционные ценности и религию) неодобряемые действия центральной власти подталкивали нойонов к противопоставлению ей более желательного образа, намерению покинуть пределы империи, откочевать на родину предков, присоединиться к единоверцам. Результаты исхода калмыков в Китай (гибель большого числа людей во время перехода через казахские степи; «растворение» пришельцев в Цинской империи; раскол калмыцкого народа) подтверждают вывод о том, что традиционная элита не прогнозировала такое развитие событий.

 

 

Традиции национальной политической культуры (авторитарность, приоритет религиозного сознания, патернализм) оказали влияние на формирование образов власти. Центральную власть нойоны олицетворяли с императором. Личность монарха заслоняет государство. Нойон Чидан в письме Екатерине I от 24 августа 1725 г. просил о выплате жалованья и сообщал о своей верной службе Петру I: «Отец мой и я служили Его Императорскому Величеству давно много лет, прежде сего Его Императорское величество нас жаловал всегда. А ныне Ваше Императорское величество служить верно, не щадя головы своей обещаю, а два года жалованья не получали»7. Наложение образов императора и империи объясняется характерным для традиционного сознания стремлением к персонификации общественных связей.

Сформировавшаяся психологическая связь императора и традиционной калмыцкой элиты регулировалась не только чувством преклонения перед авторитетом монарха, но и чувством покорности, страха. Так, 2 марта 1708 г. Аюка-хан в письме к астраханскому коменданту М. И. Чирикову предупредил: «Ваше войско збираетца в Хиву, и то мне слышно. А тамошние люди бухарцы и касаки (казахи — Е. Д.), и каракалпаки, и хивинцы против ваших воинских людей идти войною, и про то я слышал. А в их странах воды и сена нет и, чтоб государевым служилым людям не было какой худобы, и о том я себе помышляю. А после на меня не было б гневу от государя, ежели мне ныне про тамошние страны вам не возвестить, и в том я опасен. Изволь посыльщика срочно о всем посылать к царскому величеству»8.

Эпистолярные источники свидетельствуют, что в сознании калмыцких нойонов сформировался интенсивный образ монарха в качестве защитника. В конфликтных ситуациях нойоны грозили местным чиновникам, что будут «писать великому государю». Такой образ монарха возник как способ психологической защиты в отношениях нойонов с местной властью. Нескончаемый поток различных форм апелляций к монаршей воле и милости представлял собой помимо прочего скрытую линию противопоставления «наивного монархизма» порядкам бюрократического государства.

Формированию субъектного образа власти в сознании нойонов способствовала эффективная коммуникация имперской власти с нойонами. Помимо письменных посланий и контактов с астраханскими губернаторами и командирами «Калмыцких дел» вплоть до исхода калмыков в Китай в 1771 г. нойоны активно использовали возможность посетить столицу, чтобы лично ходатайствовать перед императором о своем деле. В XIX — начале XX вв. в связи с оформлением системы попечительства визиты традиционной элиты в столицу сократились. Тем не менее, вплоть до 1917 г. отдельные представители традиционной элиты калмыков располагали возможностью получения личной аудиенции императора9.

Религия закрепила формирование образа монарха как «помазанника божьего». Выступавший в сознании нойонов в образе центральной власти император являлся воплощением бога. Так, в региональных газетах в 1909 г. по поводу представления депутации астраханских калмыков Николаю II сообщалось, что «по верованию широких народных масс мон-голо-калмыков, русские Белые цари являются воплощением одного из самых популярных божеств — буддо-ламайского культа «Гетельгекчи — Дара — эке», т. е. избавительницы рода человеческого от страданий материального мира, богини высшей мудрости, любви и милосердия», поэтому калмыки преподнесли императору серебряное изваяние этого божества старинной тибетской работы, хранившееся в одном из степных монастырей10.

Рационализация сознания нойонов приводит к изменениям в восприятии власти в XIX в.: наряду с монархом имперская власть ассоциировалась у традиционной элиты с законом. К примеру, владелец Хошоутовского улуса князь Церен-Норбо Тюменев в письме от 30 мая 1844 г. и вдова нойона Яндыко-Икицохуровского улуса Церен-Убуши Ользе-те, излагая свою просьбу, связанную с пересмотром дела о наследовании Яндыко-Икицохуровского улуса, апеллировали к императору Николаю I и российской судебной власти. Просители оперировали статьями Свода законов империи, изданного в 1832 г., Положениями 24 ноября 1834 г. об управлении калмыцким народом11.

В структуре образов власти традиционной элиты калмыков особую нишу занимали колониальные чиновники, выступавшие носителями воли монарха. Их роль в повседневной жизни нойонов возросла по мере изменения региональной политики имперской власти в сторону ограничения автономии ханства и распространения на калмыков общероссийских законов. В начале XVIII в. на территории улусов колониальные чиновники не проживали. Нойоны поддерживали письменные контакты с местными астраханскими властями12.

Анализ эпистолярных источников свидетельствует, что наряду с общей идентичностью подданных монарха нойоны сохраняют местные идентичности. В улусах они олицетворяют традиционную власть, отсюда острая потребность утвердить свой статус посредством осуществления неподконтрольной правительственным чиновникам внешней и внутренней политики, защиты подвластного населения. О характере взаимоотношений калмыцкой элиты и представителей правительственной администрации говорит стиль обращения, распространенный в письмах: П. М. Апраксина владельцы называли «братом» или «отцом»13; в обращении к М. И. Чирикову чаще использовали термин «милость». Астраханский чиновник в сознании нойонов имел образ политического и военного союзника, а не колонизатора, которому следует подчиняться. К примеру, письма Аюки-хана по стилю больше похожи на указы. На это обратил внимание еще сотрудник Коллегии иностранных дел В. М. Бакунин: «Он же, Аюка-хан, к бывшим в Астрахани боярам и воеводам и к другим российским командирам письма свои писал указами и сие продолжал до бытности в Астрахани губернатора Волынского14, который то весьма пресек возвратною к нему таких его указов обсылкою»15.

Сравнивая колониальных чиновников — своих современников с прежними носителями местной власти, нойоны часто идеализировали последних. Образ правительственного чиновника, сформировавшийся в сознании традиционной элиты калмыков, претерпевает существенную трансформацию после изменения механизма взаимодействия центральной власти с калмыцкой окраиной. В 1715 г. Петр I распорядился создать особый контрольно-управленческий орган «Калмыцкие дела». В улусы был откомандирован стольник Д. Е. Бахметьев с отрядом в 600 чел. для охраны российской границы от набегов кочевых народов и на помощь хану Аюке против кубанского султана Бактагирея. Помимо официальных задач состоящий при «Калмыцких делах» должен был «секретно разведывать» и регулярно докладывать в столицу о настроении и поведении хана, его дипломатической активности.

Эпистолярные материалы свидетельствуют, что колониальному чиновнику не сразу удалось завоевать расположение калмыцкой элиты. К примеру, Чакдорчжаб, принимавший участие в столкновениях между татарами и кабардинцами, отказывался поначалу выполнять его требования. Он заявил посланцу саратовского воеводы: «Бахметев не велит ходить на кубанцев, а кубанцы русских людей и калмыков разоряют, а мне русских людей и калмыков жаль и хочу кубанцев разорить без остатка; турецкого султана и крымского хана они мало и слушают; я рад хотя с собакою идти на кубанцев, а Бахметева и других никого слушать не буду, буду слушать указу царского величества, каков будет прислан за государевою подписью и печатью с денщиком, который бы мог между мною и кубанцами рассудить, за дело ли я с ними ссорюсь или нет»16.

Однако уже при преемниках Д. Е. Бахметьева характер взаимоотношений нойонов и командиров «Калмыцких дел», а с ним и образ колониального чиновника в сознании традиционной элиты изменяются. После смерти Аюки в 1724 г., назначив наместником ханства самого слабого из наследников, правительство берет курс на постепенное ограничение автономии ханства. На фоне ослабления ханской власти заметно расширяются прерогативы астраханского губернатора и руководителя «Калмыцких дел», которые придерживались политики разделения традиционной элиты на соперничающие группировки и поддерживания искусственного баланса между ними.

 

 

Колониальная власть в лице императора, астраханского губернатора, руководителя «Калмыцких дел» воспринималась нойонами в качестве своеобразного арбитра в междоусобных конфликтах традиционной элиты. Нойоны осознавали, что присутствие колониальных чиновников сдерживает развитие междоусобиц.

Местную власть в Калмыцкой степи олицетворял хан. Под влиянием контекста политической ситуации правительство то укрепляло ханскую власть, то ослабляло ее. Двойственность региональной политики была подмечена калмыцкими нойонами. В эпистолярных источниках сохранились их замечания по поводу ханской власти. Так, Яман в 1724 г. писал астраханскому губернатору А. П. Волынскому: «Кому бы ни быть ханом все равно, и только что прибавок ему будет один титул и место первое, а пожиток ево с одних только с его собственных улусов, а протчие де владельцы всяк владеет своими улусами и управляет, и хан к ним ничем интере-соватца не повинен и слушать ево в том никто не будет»17. В сознании нойонов хан — первый среди равных.

Особое место в структуре образов власти, сформировавшейся в сознании традиционной элиты, занимала религиозная власть. Ее олицетворением для нойонов был Далай-лама. Верховный иерарх Тибета внимательно следил за развитием политической ситуации в калмыцких улусах. В среде калмыцкой элиты сформировалось устойчивое мнение, что только из рук Далай-ламы можно получить ханскую печать и титул. Поэтому, когда в 1731 г. Церен-Дондук вопреки традиции был провозглашен ханом указом Анны Иоаннов-ны, легитимность его власти вызвала большие сомнения у нойонов. К примеру, его основной соперник Дондук-Омбо утверждал, что «по нашему закону ханами бывают по указу вышняго и обо всем сведущаго Далай-ламы, а по светскому обычаю те, которые могут дела исправлять с благополучием народа»18. Поскольку Тибет был центром буддизма, посещение его святынь и лицезрение Далай-ламы считалось высшим благом. Образ религиозной власти, так же как и верховной, имеет божественное происхождение в сознании нойонов. Очевидец сообщал, что «Далай-ламинские места калмыки в таком почтении имеют, что с охотою и умереть тамо желают», а «Далай-ламу, человека суща, не только боготворят, но и жертвами почитают и именем его клянутся»19.

В первой половине XVIII в. поездки нойонов в Тибет на богомолье совершались с разрешения правительства. В 1721 г. Аюка не получил разрешения Петра I посетить Далай-ламу20. Перед смертью хан завещал захоронить его пепел в Тибете. В 1724 г. покойного сожгли, а урну с его пеплом хранили до 1729 г., когда с разрешения Коллегии Иностранных дел Церен-Дондук отправил ее в Тибет21. Отказ отпустить Аюку на богомолье объяснялся опасениями, что его отъезд спровоцирует междоусобицу в ханстве и приход к власти нежелательного для имперской власти кандидата. В других случаях нойоны, как правило, получали разрешение на поездку. Например, в 1729 г. удовлетворена просьба Доржи Назарова, племянника Аюки-хана, посетить Тибет22. Правительство в XVIII в. не запрещало нойонам поддерживать традиционные связи с Тибетом, однако рекомендовало нойонам не покидать улусы, а направлять в такие поездки специальных послов, за которыми устанавливался надзор.

Характеристика отношения нойонов к власти была бы неполной, если бы мы не упомянули об одной важной составляющей политической психологии калмыков. Речь идет об их потребности в сильной, твердой власти. Поклонение силе и упование на нее глубоко проникло в ментальность разных слоев калмыцкого общества. Простолюдины, зайсанги, нойоны ощущали необходимость в сильной власти, твердой руке. Потребность в монархической власти бывшие нойоны выражали даже после победы Февральской революции 1917 г. Так, князь Д. Тундутов, прибывший для участия в работе съезда представителей калмыцкого народа с кавказского фронта, в марте 1917 г. был арестован астраханскими властями за открытую монархическую пропаганду23.

Важный момент исследования образов власти (поведенческий) связан с готовностью традиционной элиты поддерживать власть. Если в XVIII в. поддержка имперской власти нойонами заключалась в готовности защищать границы государства, принимать участие в походах против неприятелей, то в XIX — начале XX в. традиционная элита была готова поддерживать власть, принимая участие в различных видах политической деятельности, что рационализации сознания нойонов. Последние занимались благотворительной деятельностью. К примеру, в 1855 г. Джамбо-тайши Тундутов жертвует 30 тыс. руб. серебром в пользу раненых24.

Таким образом, установки на власть в сознании калмыцких нойонов изменялись под влиянием контекста политических событий. Отношение нойонов к власти характеризовалось прежде всего ее персонификаций и дифференцированным подходом к ее носителям. Структура образов власти традиционной калмыцкой элиты включала в себя образы верховной, колониальной, местной, религиозной власти. На формирование образов власти существенное влияние оказали традиции национальной политической культуры и особенности психологии нойонов: персонификация власти, стойкий этатизм, потребительское отношение к государству и его институтам. Индивидуальное восприятие власти нойонами сформировалось под воздействием авторитарности. Политической культуре традиционной элиты присущи культ лидера, который наделен особым могуществом и огромными возможностями. На уровне системы ценностей ее проявления — приверженность традиционным нормам и ценностям, одобренным властью и калмыцким обществом. Образы власти нойонов субъектны, связаны с конкретными людьми. В поведенческом плане отношение нойонов к власти прослеживается по степени готовности традиционной элиты поддерживать власть, принимать участие в разных формах политической деятельности.

ПРИМЕЧАНИЯ

1  Торгоуты, дербеты, хошоуты — этнополитические объединения калмыков.

2  Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков. Ч. 5. Астрахань, 1932. С. 4.

3 Национальный архив Республики Калмыкия (НА РК). Фонд. 36 «Состоящий при Калмыцких делах при астраханском губернаторе». Оп. 1. Д. 194. Л. 32.

4  Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Фонд 119 «Калмыцкие дела». Оп. 1. 1732—1733 гг. Д. 20. Л. 43 об. 44.

5 НА РК. Ф. 36. Д. 418. Л. 41.

6 Там же. Д. 420. Л. 87.

7 АВПРИ. Ф. 119. Оп. 1. 1725 г. Д. 18 Л. 8.

8 Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Фонд 407 «Казанская губернская канцелярия». Оп. 1. Д. 870. Л. 18.

9 Астраханский вестник. ¹ 5762. 24 февр. 1909 г. Л. 3.

10 Там же.

11  РГАДА. Ф. 186 «Ф. А. Бюлер, барон», 1622—1896. Оп. 1. Д. 136. Л. 31—39 об.

12 Там же. Ф. 407. Оп. 1. Д. 870. Л. 43; Д. 874. Л. 137; Д. 877. Л. 127; Л. 22, 36; Д. 870. Л. 28; Д. 876 л. 65; Д. 877. Л. 109; Д. 874. Л. 78; Д. 877. Л. 131; Д. 870. Л. 58; Д. 872. Л. 23; Д. 874. Л. 101; Д. 870. Л. 69.

13 5 сентября 1710 г. П. М. Апраксин заключил договор с Аюкой, который обещал верно служить России, охранять нижневолжские города. В свою очередь казанский и астраханский губернатор, назвавшись братом хана, гарантировал ему военную помощь в борьбе с неприятелями.

14  Волынский Артемий Петрович в 1719 г. назначен Петром I астраханским губернатором. При Екатерине I стал казанским губернатором, при Анне Иоанновне в 1738 г. — кабинет-министром. В 1740 г. возглавил заговор против засилья иностранцев вокруг российского престола, казнен по обвинению в государственной измене.

15  Бакунин В. М. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоутского, поступков их ханов и владельцев. Элиста, 1995. С. 38.

16  Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения: В 18 кн. Кн. 9. Т. 17—18. М., 1993. С. 346.

17 НА РК. Ф. 36. Оп. 1. Д. 15. Л. 105.

18 АВПРИ. Ф. 119. Оп. 1. 1723 г. Д. 5. Л. 16 об.

19 Бакунин В. М. Указ. соч. С. 140, 143.

20 АВПРИ. Ф. 119. Оп. 1. 1731—1732 гг. Д. 9. Л. 51. Об.-54 об.

21 Бакунин В. М. Указ. соч. С. 66.

22 АВПРИ. Ф. 119. Оп. 1. 1732—1735 гг. Д. 18. Л. 96 об-97.

23 Глухов К. И. Очерки по истории революционного движения в Калмыкии. Астрахань, 1927. С. 17.

24 РГИА. Фонд 383 «Первый департамент МГИ (1838—1866 гг.)». Оп. 18. Д. 23744.

Поступила 30.10.06.

Лицензия Creative Commons
All the materials of the "REGIONOLOGY" journal are available under Creative Commons «Attribution» 4.0